Брать или не брать
о том, допустимо ли для журналиста воевать с оружием в руках
24 января состоялось заседание СПЧ по итогам поручений президента страны Владимира Путина. После назначения ответственных наблюдающих за реализацией поручений члены совета поделились своими планами на 2023 год.
Военкор Readovka Анастасия Елсукова получила ранение в ногу в Соледаре
И вот на трибуну вышел седобородый главный редактор «Московского комсомольца» Павел Гусев. Он говорил о работе военкоров в зоне СВО и сказал, что журналист не должен брать в руки оружие. Это противоречит всем международным конвенциям. Я кивнула, соглашаясь, но вдруг поняла, что я с ним не согласна. Была согласна раньше, но не теперь.
За всё время работы на войне я ни разу не надевала военную форму и никогда не брала в руки оружие. Даже чтобы сфотографироваться. Моё оружие — слово. Другого не признаю. Я всегда думала так: если журналист берёт в руки автомат и воюет, то ему надо признать, что он больше не журналист — он комбатант и не имеет права требовать к себе отношения как к третьей стороне, не принимающей участия в конфликте. Но в 2014 году я быстро поняла, что жилетку с надписью «Пресса» на украинской войне носить нельзя: в ней будешь первым, кого убьют. И никакие конвенции тебя не спасут.
Когда пуля полетит в твой жилет, ты даже вспомнить об этих конвенциях не успеешь. Они существуют, но если ты российский журналист в Донбассе, то не для тебя.
Украина очень быстро осознала важность ведения информационной войны, приравняла российских журналистов к солдатам и не щадила их. Европейское сообщество её за это не осуждало.
— Должна с вами не согласиться, — сказала я Гусеву, когда заседание закончилось.
— Это почему? — спросил он. — Объясни.
— Я не согласна с тем, что журналист не может взять в руки оружие…
Корреспондент RT рассказал о десятках брошенных тел украинских боевиков в Соледаре
Вопрос, имеет ли право журналист брать в руки оружие, может возникнуть там, где речь идёт о наблюдении за чужим конфликтом, сказала я. Конфликтом, в котором твоя страна не принимает участия и само существование твоей страны не поставлено под угрозу. В таком случае, обслуживая объективность, журналист может и должен работать как с одной стороной, так и с другой. И обе стороны должны понимать: он нейтральный, он «третий», его страна не воюет, он здесь, чтобы сделать работу.
А если страна журналиста принимает участие в конфликте? А если таких же мужчин, как он, призывают на фронт? А если он находится на передовой, пишет репортаж о жизни в окопах, в окоп прилетает снаряд, бойцы получают ранения, а он — нет? На окоп идёт атака, и мужчина-журналист может взять в руки автомат и защищать раненых солдат армии своей страны. Взять ему автомат или поднять руки и кричать о международных конвенциях?
А если он, мужчина, находящийся в хорошей физической форме, может защитить от врага женщину и ребёнка? Ему взять автомат или поднять руки и кричать о международных конвенциях, которые в его случае ему всё равно ничего не гарантируют?
Нужно честно ответить на эти вопросы, прежде чем утверждать, что российский журналист в 2023 году не может брать в руки оружие. Ведь если он не может в вышеперечисленных случаях, значит, он международное право ставит выше жизни женщины и ребёнка, выше отваги, выше своего мужского начала.
И если он, поднимая руки, утверждает, что в этом конфликте он третья сторона, то не осуществляет ли он предательство по отношению к своей родине? И почему он — сторона третья, а такой же мобилизованный, как он, из соседнего подъезда — сторона первая или вторая?
Во времена Великой Отечественной ответы на такие вопросы не имели двойной трактовки. Все журналисты воевали, держа в одной руке блокнот, в другой — автомат. Женевскую конвенцию тогда ещё не изобрели. Немцы не щадили ни воюющих, ни гражданских. Не щадят гражданских и сейчас, на 74-м году существования конвенции. И как же в таких обстоятельствах должен современный российский журналист поступать? Не брать или брать?
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.