В каждый из дней
о советском фильме «Девять дней одного года»
Он висит над нами, укрывает нас, невидимый и будто бы неощутимый — ядерный щит. И мы потягиваем себе утренний кофе, вечерний чай, грустим и радуемся, ругаем детей за пустяки и не только, восторгаемся их успехами, влюбляемся сами, сами и разводимся. Устраиваем пикники, перекусываем на ходу не пойми чем и по большому счёту всё твёрже и глубже забываем: ничего этого могло очень давно не быть. Совсем. Ничего этого может просто не стать в одночасье — даже сейчас. Ведь нет пределов человеческому безумию.
«Национальный суицид»: как США планировали ядерные атаки на Советский Союз
И всё же у нас есть от всех напастей щит. Ядерный советский щит, который и обеспечивает нашу почти неразумную легкомысленность вот уже добрых три четверти века. И стакан кофе в руке не испаряется вдруг, а просто и постепенно становится пустым... Это великое благо, значение которого трудно переоценить...
В 1961-м на экраны Советского Союза выходит, возможно, самая значимая лента Михаила Ромма (того самого — «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Адмирал Ушаков», «Корабли штурмуют бастионы», «Обыкновенный фашизм») — «Девять дней одного года». Вполне себе гомеровская история из бытия полулюдей-полубогов, титанов современности, что с отчаянием обречённых сражаются за обладание истиной и огнём негасимым с самим мирозданием. И как известно было древним, и как известно это и нам, нынешнему человечеству, мироздание ничто и никогда не даёт задаром. И самая расхожая в торге с ним монета — жизнь.
Алексей Баталов (Гусев), Татьяна Лаврова (Лёля), Иннокентий Смоктуновский (Куликов). Классический любовный треугольник, с проекцией на кодекс строителя коммунизма, три физика-ядерщика, одержимые высшими смыслами, космосом, победой разума над вековечной тьмой. Ликующий учитель и наставник Гусева Николай Плотников (профессор Синцов), получивший после пяти лет опытов желаемый результат и запросто заплативший за него смертельной дозой облучения. Белые рубашки, костюмы и запонки, почти стерильный быт мыслителей и выдержанный, вдумчивый кадр. Смерть, выставленная за дверь, словно непрошенный досадный гость. Гусев, умирающий уже от своей смертельной дозы, от своей платы за сражение с бесстрастным бытием. Философские разговоры...
— Надоела мне твоя доброта!..
— А коммунизм, между прочим, должны строить именно добрые люди.
— Деловые!
— Добрые и терпимые.
— У добрых всё растаскают из-под рук...
— И ещё раз — добрые. И ещё раз — терпимые.
— Представляю я себе этот твой коммунизм...
Так в сердцах отвечает будто бы бесчувственный герой-идеалист Баталова будто бы прагматичному и одновременно тонко чувствующему герою Смоктуновского... Мы все — в плену своих зачастую ложных иллюзий. Лет до 35 меня Смоктуновский как актёр не слишком устраивал (именно так...) — много наигранности, много лишнего, казалось мне. А потом, занимаясь военным очерком, я натолкнулся на наградные листы Смоктуновского. Два листа. Две медали «За отвагу». Два одинаковых подвига. Октябрь 1943-го, февраль 1945-го. Лично обеспечивал связь под шквальным огнём противника. А между двумя медалями — ещё и плен, побег... С тех пор я прикусил себе язык — походя обозначать личное весомое мнение о людях, мне абсолютно незнакомых.
Так кто должен строить коммунизм? И когда и если будет он построен, кто должен сделать так, чтобы коммунизм тот не развалился? И что в фильме делает Лёля, не умеющая готовить ничего, кроме яичницы? Разве что ещё сырую гречневую кашу. Фиксация камеры на незажжённой конфорке газовой плиты — и в этом тоже великий Ромм.
Музыки в фильме будто бы и нет, но она слышна. Она словно сама жизнь весной — вот её не было в ветвях безжизненных, вот и появилась.
Это всё Джон Тер-Татевосян, советский композитор (музыка к фильмам «Коней на переправе не меняют» и «Море нашей надежды» — тоже он). В ленте Ромма вообще будто бы многого нет. Да только вот жизнь — святая и великая в простоте и честности своей — стоит перед нами в полный рост.
Что там умирающий, да несдающийся Гусев пишет в смешной записке из больничной палаты вечером, в последний свой день перед практически безнадёжной операцией, Лёле и Куликову, ожидающим чуда в приёмных покоя больницы?
«Лёля. Если Илья раздобудет мне какие-нибудь брюки, мы успеем махнуть в «Арагви».
Слово «успеем» — подчёркнуто. Внизу — три весёлых смеющихся человечка, три героя фильма.
Люди.
Из небесной стали.
Нам всем стоит посмотреть вверх.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.