Ушла Марина Влади. 88 лет — возраст, который не оставляет места для сентиментальных рыданий, ибо в таком возрасте уход не трагедия, а скорее финальный аккорд долгой, до неприличия насыщенной жизни.
Вспоминают её у нас, конечно, как вдову Высоцкого. Это, впрочем, закономерно: ярлык «жены гения» липнет намертво, как этикетка на бутылке шампанского. Но Марина Влади была не просто спутницей великого барда. Она была самодостаточной величиной, актрисой, которую Канны отметили задолго до того, как она ступила на московскую землю, певицей, писательницей — словом, личностью, масштаб которой не нуждался в чужом гении для оправдания собственного существования.
Марина родилась в мае 1938-го в парижском пригороде, в богемной семье русских эмигрантов — оперного певца Владимира Полякова-Байдарова и балерины Милицы Энвальд. Дома говорили исключительно по-русски, и до пяти лет девочка практически не знала французского, освоив его лишь в школе. Эта двойственность — русская душа во французском паспорте — стала её судьбой, её проклятием и её спасением. Она сама сформулировала это с афористичной точностью: «Я русская, только с французским паспортом».
Карьера её началась рано плюс стремительно. В 1949-м, 11-летней девочкой, она дебютировала в кино, а уже в 1954-м, в 15 лет, получила премию Сюзанны Бьянкетти на Каннском фестивале как самая многообещающая молодая актриса. Настоящая слава пришла после «Колдуньи» 1956 года — экранизации купринской «Олеси», фильма, который по иронии судьбы стал культовым в СССР и, как говорят, поразил Высоцкого ещё до их знакомства. В 1963-м — серебряная премия Канн за «Пчелиную матку» Марко Феррери. К тому моменту она уже была звездой европейского масштаба, работала с Годаром, Мастроянни, Феррери — имена, которые в нашей стране произносились с придыханием.
Она не была русофобкой, как пытались представить её иные ретивые патриоты. В 2008-м, получая в Каннах знак «За вклад в развитие культурных связей России и Франции», она говорила: «Россия по-прежнему остаётся для меня своей. Мои родители русские, я 12 лет жила с Высоцким и проводила в России восемь месяцев в году».
Но тут же добавляла вещи, которые не принято говорить в приличном обществе: «Теперь люди у вас интересуются в основном деньгами, думают о том, как получше устроиться... У вас теперь такое социальное неравенство, что просто противно». Влади извинялась за резкость, объясняя её тем, что давно не говорила по-русски, но эта резкость была не желчью, а болью. Болью человека, который помнит другую Россию — ту, где «общение было единственной территорией внутренней свободы».
О смерти она говорила спокойно, почти буднично — как человек, который давно свёл с ней счёты. «Для людей верующих смерть — немного другое, чем для людей светских. Есть великие слова: «У Бога свой счёт», — приводила она чьи-то слова, добавляя от себя: — Пусть будет всё — болезнь, тюрьма, несчастный случай, я всё перенесу, но не лети так, жизнь!» Она не боялась смерти. Она боялась, что жизнь пролетит слишком быстро, — и, судя по всему, успела сделать всё, что хотела.
Марина Владимировна ушла 24 сентября 2026 года в окружении близких и домашних питомцев. Плакать не стоит. Стоит вспомнить. И быть может, перечитать «Прерванный полёт» — не как мемуары вдовы, а как исповедь человека, который видел Россию изнутри и снаружи, любил её и мучился от этой любви, но так и не смог от неё отказаться.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.