130 лет — и Раневская по-прежнему живёт не только в театральных архивах, но и в бытовой речи миллионов. Её фразы стали фольклором не потому, что они смешные, а потому, что бьют в самую суть: в нашу привычку мириться с посредственностью, в нашу склонность подменять труд удобством, в наше вечное желание спрятаться за красивыми словами. И когда сегодня кто-то бурчит: «Оптимизм — это недостаток информации» или «Я себя чувствую, но плохо», мало кто вспоминает, что это слова Раневской. Они уже стали частью общего языка — как народные поговорки.
Путь этих фраз в народ начался с самой узнаваемой реплики: «Муля, не нервируй меня!» — из «Подкидыша». Фаина Георгиевна (Фанни Гиршевна) сама эту фразу придумала, сама сделала её интонацией, и именно интонация стала главным секретом её ухода в фольклор. Раневская не просто сказала строчку — она дала ей характер, ритм, бытовую злость, которую каждый узнавал как свою. И народ подхватил: мальчишки на улицах кричали ей это вслед. Самое горькое для Раневской было то, что эта реплика стала её визитной карточкой, заслонив десятки тонких, трагических ролей. Но именно так работает фольклор: он выбирает не самое глубокое, а самое ёмкое плюс ритмичное.
Дальше механизм работал по цепочке. В театральной и киношной среде её колкости передавали из уст в уста, как профессиональные байки: «Сняться в плохой ленте — то же самое, что плюнуть в вечность!» или «Они говорят на языке, на котором можно только составлять протоколы осмотра трупа». Эти фразы были не просто шутками, а этическими маркерами: они обозначали границу между ремеслом и халтурой. Их повторяли актёры, режиссёры, администраторы, гримёры — каждый находил в них подтверждение своей боли от плохой работы. Так они становились профессиональным фольклором, а оттуда — общим.
Огромную роль сыграла и бытовая сторона её юмора. Фразы вроде «Когда придёте, стучите ногами. Но вы же не с пустыми руками собираетесь приходить!» или «Живу над хлебом и зрелищем» работали как маленькие спектакли. В них была не только ирония, но и наблюдательность, и точное чувство абсурда повседневности. Их легко было пересказывать, легко адаптировать под свои обстоятельства, легко вставлять в разговор как готовый ответ на любую нелепость. Именно поэтому они приживались: фольклор любит универсальные формулы, которые можно применить к любой ситуации.
Важным каналом распространения стали мемуары и воспоминания современников. Глеб Скороходов, коллеги по Театру имени Моссовета — все они в интервью и книгах бережно фиксировали её реплики. А в позднесоветское и постсоветское время из этих цитат начали делать подборки, стали печатать их в газетах, помещать на открытки и календарики. Так Раневская из «неудобной» актрисы, которую многие побаивались, превратилась в народного персонажа — мудрую, язвительную, бесконечно точную бабушку, которая всё видит и всё называет своими именами.
Немалую роль сыграло и то, что её колкости идеально ложились на формат анекдота. У них была классическая структура: завязка (ситуация), ударная фраза (развязка) и мораль (подтекст). «Оптимизм — это недостаток информации» — это готовый анекдот без сюжета. Такие фразы легко запоминаются, легко передаются, легко встраиваются в чужую речь как аргумент. И чем чаще их повторяли, тем сильнее они отрывались от контекста: уже неважно было, кому и когда Раневская это сказала. Важно было, что фраза работает — и работает безотказно.
Фаина Георгиевна не щадила коллег в высказываниях — и в разговорах, и в записных книжках. Вот несколько характерных примеров: «У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара», «У него голос — будто в цинковое ведро ссыт», «Пи-пи в трамвае — всё, что он сделал в искусстве».
При этом в её словах проскальзывали и более глубокие мысли. Например: «Для меня всегда было загадкой — как великие актёры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать бездари: никто к вам не придёт, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая?» Или: «Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление!»
В то же время она умела ценить настоящих профессионалов. В письмах она тепло отзывалась о Ростиславе Плятте, называя его актёром редкого обаяния. Среди близких людей она также выделяла Павлу Вульф (которая была её первым театральным педагогом и многолетней подругой), Татьяну Щепкину-Куперник, Любовь Орлову.
Даже её конфликты и резкие ответы стали частью фольклорной мифологии. Диалог с Брежневым («Леонид Ильич, так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы») превратился в маленькую народную притчу о достоинстве. Перепалка с Завадским («Вон из театра!» — «Вон из искусства!») — в формулу принципиальности. Эти истории не столько документировали реальные события, сколько создавали образ — образ человека, который не торгуется с совестью. И этот образ был людям нужен — как моральный ориентир в мире компромиссов.
В интервью Наталье Крымовой 1979 года фольклорность Раневской проявилась особенно ясно. Её ответы были короткими, отточенными, готовыми к цитированию. «Я искала святое искусство». — «И нашли?» — «Нашла. В Третьяковской галерее». В этой реплике — вся её горькая самоирония и одновременно высокая планка требований к профессии. И именно такие фразы народ запоминает и повторяет: они дают ощущение сопричастности к чему-то большому и настоящему. В целом в этом небольшом интервью (около восьми минут) очень хорошо видны и её острый ум, и самоирония, и та ранимость, которая часто скрывалась за ярким сценическим образом.
Интересно, что изначально режиссёр Марианна Таврог хотела снять актрису для своей серии «Старые мастера», но Фаина Георгиевна наотрез отказывалась говорить перед камерой о работе над ролями. Тогда Таврог пошла на хитрость: сказала, что будет снимать только фотографии на стенах (а у Раневской их было много — она буквально «общалась» с этими людьми, это был её мир). Актриса согласилась и стала рассказывать про тех, кто запечатлён. Тогда в дом и пригласили Крымову (она была театральным критиком, женой Анатолия Эфроса) — она и задавала вопросы в кадре. Это оказалось одним из последних (если не последним) публичных выступлений Раневской.
В 1980 году было опубликовано одно из редких газетных интервью Раневской (беседу вёл Георгий Капралов): она тогда сфокусировалась на работе — в первую очередь над ролью няньки Филицаты в спектакле «Правда — хорошо, а счастье лучше». «Я замялась. Я считала себя знатоком Островского. «Правда — хорошо, а счастье лучше». Что-то там про купчиху Барабошеву, что-то там про Платона и Поликсену, всё хорошо кончается, и… и всё. Что-то смутно». Так ответила на вопрос, хорошо ли помнит пьесу, — и этим показала, что даже признанный классик может быть для неё живым, а не застывшим текстом.
Сегодня её афоризмы живут в мемах, в статусах, в подписях к картинкам. Но суть не в том, что её цитируют в интернете. Суть в том, что эти фразы продолжают выполнять ту же функцию, что и раньше, — они помогают назвать вещи своими именами, когда хочется сказать: «Это плохо», но не хватает слов. Раневская дала нам язык для разговора о халтуре, о фальши, о компромиссах — язык точный, беспощадный и при этом живой. Вот почему её колкости стали фольклором: не ради смеха, а ради правды. И 130 лет спустя они по-прежнему работают как этический компас: показывают, где искусство, а где имитация, где достоинство, а где компромисс. И пока мы повторяем её фразы, мы не просто смеёмся — мы выбираем сторону. Сторону ремесла, честности и настоящего дела.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.