Это он к нам обращается из поэтического прошлого-будущего своего. Сам и лично — товарищ Маяковский. Рупор революции и любви. «Ассенизатор и водовоз» (так про себя и пишет), той самой революцией мобилизованный и призванный.
Стоп, машина!
Что это вообще такое?
Мы тут с вами за культуру. Какие ассенизаторы? Ладно ещё водовозы. И для чего должны мы рыться «в сегодняшнем окаменевшем г...» — того, Маяковского, времени? И почему вечно нас пролетарии пламенные заставляют делать грязно-черновую работу? За просто так? Рубля не платимши?
Мы к ним, вообще-то, не нанимались! Вот доорался в революциях своих, с женщинами своими разбираючись, вот оборвал дар божественный не по заповедям церковным — вот и стой себе тихохонько на пересечении Садового и Тверской! Вот и стой — тем более что дышать там всё одно нечем, много не набегаешь...
Да ладно вам, братцы с сестрицами.
Он так-то славный был парень.
Про нас только и думал.
Потомки,
словарей проверьте поплавки:
из Леты
выплывут
остатки слов таких,
как «проституция»,
«туберкулёз»,
«блокада».
Для вас,
которые
здоровы и ловки,
поэт
вылизывал
чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
Это всё из последней его поэмы «Во весь голос». Да даже и не поэмы — объёмистого стихотворения. Да даже и не стихотворения — творческого завещания-напутствия в стихах. И вот читаем мы его и понимаем отчётливо: всё у нас будто бы и хорошо, да только не по Маяковскому. И должен быть по новой призван в строй плакат с его предельно неудобной обывателю текстурой. Иначе до нас, до потомков, не достучаться строчками «горлана-главаря».
И мне
агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы
строчить
романсы на вас —
доходней оно
и прелестней.
Но я
себя
смирял,
становясь
на горло
собственной песне.
Так-то Маяковский всё больше про любовь, несчастную ли, счастливую — его, Маяка, любовь, его и дело.
И ни к чему «ноктюрны водосточных труб» в миллион-тысячный раз тянуть с высокой книжной полки. Ещё упадёт на голову оттуда что — том Большой советской энциклопедии, к примеру, — так и не зарадуемся.
А вот про смыслы — это можно и нужно. На то и Маяк — дорожку света посреди бурь океанических держать. Дабы смогли мы пробиться к берегу. Особо отметим: не тихой гавани. В таких лишь «мещанская тина с цвелью» — это если по Маяковскому.
Нам надобен порт — и сразу всех морей.
Какого чёрта нам, Маяка наследникам, обитать в болотине?
Мой стих
трудом
громаду лет прорвёт
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошёл водопровод,
сработанный
ещё рабами Рима.
Потому и стоим, открывши рот, на пересечении Горького и Садового, в памятник глазами взыскующими вперясь. У большевиков там улица Горького была. А памятник на ней — Маяковскому. Поди их пойми, тех большевиков. Да и нам сегодня другое важно. Как он так сумел, ну это... будущее (черти б его...) предвидеть? Как смог возвыситься над тоской вседневной и, пробившись к солнцу, про нас не забыть? И почему вечно тычет он нам не стяжательством, хоть сам и был как денди лондонский?..
Мне
и рубля
не накопили строчки,
краснодеревщики
не слали мебель на́ дом.
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего не надо.
В том и фокус поэтический, что верим мы Маяку. Верим не за-ради веры. Верим, потому как душа болит. О несбывшемся возможном. О флагмане всех людей труда, не в ту гавань однажды зашедшем, да и осевшем до времени на мель. О звёздах — на ладони, на картах навигационных. О том, как дотянуться до неба, ведь были ж у нас руки-крылья, были и пламенные моторы в груди...
Мне наплевать
на бронзы многопудье,
мне наплевать
на мраморную слизь.
Сочтёмся славою —
ведь мы свои же люди, —
пускай нам
общим памятником будет
построенный
в боях
социализм.
«Ведь мы свои же люди!..» И если по-честному, так оно и есть. И раз увидел нас всех Маяк в том светлом будущем, раз прозрел его — то и чего ж нам тогда тени своей бояться?
Только вперёд!
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.