Так нас почти окрестил однажды юный Андрей Вознесенский. Ему простительно — из шестидесятников выбился. Одно слово, через всю голову у них скорый поезд так все 1960-е и шёл. Мимо перронов с восторженными нами — без остановок, без буфета и неведомо куда. И мы любили их до беспамятства — тех поэтов, и отчаянно влюблялись сами, а они нам такое...
Запомни этот миг. И молодой шиповник.
И на Твоём плече прививку от него.
Я — вечный Твой поэт и вечный Твой любовник.
И — больше ничего…
Что ж, выходит, любовь?
Тот куст шиповника и есть.
Кажется, в нём вся тайна, только внутрь его поскорей проберись, в самую сердцевину. А вылезешь после, в зарослях вдосталь проблуждавши, — лохмотья, изодранные в кровь, да кровоточащие раны. Белых соцветий всё меньше. Красных, как и прежде, с избытком. Так она, та любовь устроена.
Вернее и лучше потому старая школа, где каждая строчка — отрада сердечная. И когда зацветает неброский с виду и такой колючий кустарник и тончайший, дурманящий сладко аромат цветов его обретает над нами полную силу, мы вспоминаем одного пригожего шотландского паренька, что идёт себе из века в век за поэтическим плугом по бесконечным каменистым нагорьям...
Растёт камыш среди реки,
Он зелен, прям и тонок.
Я в жизни лучшие деньки
Провёл среди девчонок.
Дело ясное, что, выросшие на несокрушимой одной шестой, мы, говоря «Бёрнс!», подразумеваем «Маршак!». Притом и в обратную сторону это тоже для нас работает распрекрасно. И по правде сказать, между нами, настоящими мужчинами, лучшие деньки — они ведь да. Мы друг друга поняли.
Целые поколения замечательных советских детей и людей, очарованные одним-единственным шотландцем и одним-единственным переводчиком. И нет нам никакого дела до того, что в стихах весельчака и молодчаги Роберта горного мёда — малая толика, да и та горька на поверку...
Мы на ходу срываем розы,
Не замечая в них угрозы.
И даже первые занозы
Нам не страшны.
Мгновенно солнце сушит слёзы
Во дни весны.
Как мы, братцы, во времена оные любили! А?! Горизонт за собственную линию падал! И не было нам ни в чём предела, и кипела в нас вулканическая магма, и зачитывались мы стихами, что тебе воздухом дышали, и были наши принцессы!.. Просто нашими принцессами. В коротких мини. С тетрадками под мышкой. С растрёпанными ветром чёлками. И ни на какой чёрт не нужны нам были рыбалки с охотами. Это уж потом... Пали мы, точно как Рим пред варварами. И оставалось только вспоминать...
Что предо мной король Луи
И Джордж с морскою силой!
Я предъявил права свои
На сердце Джинни милой.
Я избран ею в короли.
Пускай же вьются флаги.
Все государи всей земли
Передо мной — бродяги!
Бродяги, бродяги — как пить дать. В те времена все государи нами за таких и почитались. А вот принцессы... Кто его знает, как оно всё в жизни так. Зелен он и прозрачен, летний лист.
Миг один — и устланы тем листом осенние пути-дороги, рыжие от ржавчины бытия.
И мы надолго и всерьёз вдруг становимся озабочены пылающим очагом достатка, прокопчёнными балками обустроенности, сундуками накопленного приданого, будто было всё это и у нас когда-то! Да никакого... у нас не было. Кроме идеалов и счастья. И было то, братцы, хорошо.
Часы заботу нам несут,
Мелькая в быстрой гонке.
А счастья несколько минут
Приносят нам девчонки.
Вернёмся, что ли, в шиповниковый куст? Издерёмся, то да. Одёжка парадная уйдёт на выброс, да и рожа случится расцарапанная. А за то будет нам счастье. Счастье, братцы! Так что ж? Не истинные мы дети шиповника? И кончился навсегда жар наших сердец?
Как же всё оно так, братцы?
Как же всё оно так...
Любовь, как роза красная,
Цветёт в моём саду...
Вернусь к тебе, хоть целый свет
Пришлось бы мне пройти!
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.