Всегда казалось, что он мальчишка. Да, в костюме и галстуке (выглядел он исключительно — и круто, и скромно одновременно) — а что, не бывает мальчишек в костюмах и галстуках? Они что, в одних шортах зимой и летом по улицам скачут?
С такой улыбкой! С такой лучезарной и неподкупно-искренней улыбкой разве выходят на сцену взрослые дяди? Нет!
Хиль был моим детством дошкольным. Моим Новым годом — когда Зима солила снежки в кадушке берёзовой и я по малолетству и недомыслию всё их лизал, пробовал на вкус, пытаясь найти-обнаружить соль. Огурцы же были солёные дома? Были! Те самые, из бочек в «Овощном». Их ещё вылавливали огромным сачком или черпаком, точно рыбу неводом. И если нужен был рассол, то это в баночку, пакетик, отдельно. А снежки солёными не были. Хотя я, один чёрт, и лизал их по новой, и пребывал в полной уверенности в правоте Эдуарда Хиля и в собственном методе познания мира.
Потолок ледяной, дверь скрипучая,
За шершавой стеной тьма колючая,
Как пойдёшь за порог — всюду иней...
И была зима зимой, и от слов песни холодок бежал за ворот — совсем не майский. И, раскачиваясь (это тоже из личного арсенала познания мира), а вернее, болтаясь, как буй в шторм, сразу после «Зимы» ходил я и голосил: «Вода, вода-а-а!!!» — и это всё означало море и лето, только потом обязательно надо было запевать про дождь за окнами и про «качая люстрами». Примерно в этот момент меня и готовы были родители выгнать из дому хоть за чем — хоть за ведром песка из песочницы (лето летом, а сани (песок для ёлки) готовь загодя).
Морские медленные воды —
Не то что рельсы в два ряда,
И провожают пароходы...
Рельсы и электричку я не особо любил — терпел. Электричкой ездили на дачу, двери (тяжеленные и деревянные) в тамбурах могли запросто пополам разрубить здоровенного вепря (да-да — что уж говорить о тщедушном ребёнке), душно было до невозможности и в окна ну ничего толком не видно — каждый день паровозики с вагончиками не мыли, трудные были времена. Вывалившись из электрички, попадал ты в сказочный еловый лес, тропинка бежала меж стволов в детских три обхвата, было сумрачно, сказочно, немного страшно, и в сандалики попадали иголки... И ещё кусали комары.
Нет.
Кумир моего раннего детства про электрички не пел.
Он пел про лунные камни, голубые города, моря и всяких интересных людей, например про лесорубов, и фраза «привыкли руки к топорам» застряла с того времени в мозгу навечно и уже оттуда неудаляема — рефлекс.
Снятся людям иногда
голубые города,
У которых
названия нет...
Он всегда напоминал мне бумажный кораблик — этот прекрасный и так задорно улыбающийся Эдуард Хиль. Ленинградец, с весёлыми, просто-таки смеющимися глазами человек. Сколько жизни тому бумажному кораблику? Сколько той жизни любому из нас? А ведь поди ж ты — поём и скачем всем горестям назло.
Странные мы существа, люди. Если, конечно, остаёмся людьми. И детьми — до старости.
Его вокализ «Я очень рад, ведь я наконец возвращаюсь домой», написанный Аркадием Островским в 1965-м, — он про все шестидесятые. Про космос у нас над головой, про Победу неслыханной ценой и возможность просто жить. Про радость. Знаете, в детстве бывает такая радость, ни от чего. От ветерка, от божьей коровки, что щекотно ползёт-карабкается по руке и вот-вот полетит на небо, и будет всем хлеб — и чёрный, и белый, и даже не горелый. У взрослых такая радость тоже бывает — после потрясений страшных. А если без них? А если просто — от глотка воздуха?
Он и серьёзные песни пел, это конечно. И они получались настоящими, как-то умел он обходиться без пафоса, и была у него интересная привычка — на концертах Хиль чередовал песни смешные, простецкие с песнями военными, патриотическими. И не случалось ни у кого когнитивного диссонанса — наверно, понятия такого не знали, вот и не...
Тысячу раз талдычу одно и то же: настоящесть. Только она одна определяет певца. Или тебе верят, или... тебя терпят. На сцене, в телевизоре и в радио на стене. Хиля не терпели, его любили — за любовь к жизни, а ведь он всякого повидал: детство военное, эвакуация, детдом, болезни. Впрочем... А кто тогда не повидал?
Была с ним одна смешная (и глупая) история — про песню «Как хорошо быть генералом». Он её исполнил на концерте в Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского. Генералы в зале на Хиля обиделись. И сняли Хиля с эфиров. Помог Гагарин — поехал к кому надо и объяснил, что «песня эта не про наших генералов, про итальянских. Там же так и сказано: синьоры. Шуточная это песня, товарищи». Товарищи поняли. Хиль вышел в эфир. С Гагариным они сдружились, и тогда Хиль спел знаменитейшую песню Пахмутовой на стихи Добронравова «Обнимая небо».
Если б ты знала, если б ты знала,
Как тоскуют руки по штурвалу...
Лишь одна у лётчика мечта — высота, высота...
Знаете, я его и посейчас просто обожаю. Его появление (мелькнёт в инете — так сразу и слушаю) вызывает прилив пузырьков счастья в крови и ощущение воздушной невесомости в теле.
Как здорово, что вся эта внезапная и новая популярность (того самого вокализа) накрыла его волной мировой известности года за полтора до ухода, в 2010-м, будто бы сказав: «Всё ты, парень, делал в жизни верно — там продолжишь. Радовать людей — и есть лучшая из профессий!» Он и продолжает, хороший человек, ленинградец Эдуард Хиль.
Дайте музыку, скорее музыку,
Скорее музыку, музыку —
Всё кувырком!
Туфли узкие, скинь туфли узкие,
Скинь туфли узкие —
И босиком!
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.