Жарко. Работать в жару Шостакович не любит: она гнетёт его, как и многих ленинградцев, и что тут поделать — северный суровый город. Жена с детьми на даче в Келломяки (посёлок будет переименован в Комарово только в 1948-м), а он в квартире один-одинёшенек. С партитурами и подготовкой к экзаменам, как профессор Ленинградской консерватории, и к своим обязанностям, и своим ученикам Шостакович относится весьма требовательно и даже педантично.
Жарко. Воскресенье. 22 июня. «Ленинградская правда» пишет о досрочном выполнении большинством предприятий Советского Союза полугодового плана, о сельском хозяйстве, ничего особенно тревожного (Шостакович просматривает газеты каждое утро — многолетняя привычка). Мучает постоянная боль в правой руке — на днях он не смог удержать стакан воды и пролил его на ноты. Впрочем, с этим он давно свыкся, как и с тем, что о карьере пианиста и о публичных выступлениях придётся забыть. К десяти часам утра Дмитрий Дмитриевич направляется в Малый консерваторский зал имени Глазунова — сегодня государственный выпускной экзамен.
Зал полон, обстановка самая торжественная, и стол приёмной комиссии накрыт красной бархатной скатертью — начинается прослушивание. Шостакович собран, он весь в музыке, от его оценок для выпускников зависит многое, если не всё. Время спустя на стол кладут записку: «Война!»
Мир переворачивается, и болезненный, с тонкими, заострёнными чертами лица, застенчивый, на вид несколько потерянный человек преображается: Шостаковичем овладевает, буквально потрясая все его внутренние основы, непреодолимая воля — он совершенно точно знает о грядущей Победе. Он одержим её неизбежностью, он словно бы ощущает внутри себя разгорающееся пламя: «Мысли мои пришли в одновременное смятение и после внезапно успокоились — фашизм не может взять над нами верх. Это означает окончание мира, окончание всего. Такому не бывать».
Шостакович подаёт заявление об отправке его на фронт добровольцем. Ему объясняют, что место его здесь, в консерватории Ленинграда. После выступления Сталина по радио 3 июля 1941-го, после обращения «Братья и сёстры» он снова требует своей отправки на фронт. Дело доходит до самого Сталина — Шостаковичу отказано, но в добровольную пожарную дружину он зачислен (эти фотографии облетят весь мир, портрет композитора в пожарном шлеме на фоне пылающих городских руин будет размещён на обложке американского Time в июле 1942-го), как и в добровольную консерваторскую бригаду по строительству оборонительных сооружений. Пожарную вахту Дмитрий Дмитриевич несёт вместе со всеми, копает рвы наравне со своими учениками и коллегами.
Всё это обыденность тех дней. Страшная, но обыденность. Нам же важнее другое: в июле Шостакович кладёт на музыку стихи Виссариона Саянова — так появляется гимн «Клятва наркому». Наркому обороны. Товарищу Сталину.
Великий день настал, и вышли миллионы
На беспощадный бой за Родину свою.
Клянётся вся страна наркому обороны:
Мы выполним приказ, мы победим в бою.
Хоть и говорят все наперечёт музыковеды, что эта вещь стоит в одном ряду со «Священной войной», всё же это не так — «Клятва наркому» не стала особенно популярной (если такое слово вообще к ней применимо), да и не могла стать — это был прокол времени и сознания, Шостакович, прозревая неизбежное, в первое и самое страшное лето войны воспевал нашу Победу как свершившийся факт. И заглавные слова «Великий день настал...» никак не укладывались в голове тех, кто её слышал. Послушайте и вы. Странное ощущение, будто плёнка истории идёт вспять. От 24 июня 1945-го к 22 июня 1941-го.
Ретроспектива из зримого будущего в свершившееся настоящее.
Далее случается с Шостаковичем совсем уже невероятное (впоследствии будет описано как «феномен Шостаковича») — в течение нескольких лет он будет творить, опережая все мыслимые и немыслимые сроки: «Сочиняю я с адской скоростью и не могу остановиться!.. Пожалуй, точной темы сочинения нет... Или я не могу её выразить... Борьба, героизм советского народа... Свирепствует небывалая война... Первая часть была мною закончена 3 сентября, вторая — 17 сентября, а третья — 29 сентября. Сейчас я заканчиваю последнюю, четвëртую часть. Я никогда не сочинял так быстро, как сейчас...»
Это Седьмая симфония.
Ленинградская.
Красный граф Алексей Толстой, впервые услышав её, писал: «Она возникает отдалëнно и вначале похожа на какую-то простенькую и жутковатую пляску, на приплясывание учёных крыс под дудку крысолова. Как усиливающийся ветер, эта тема начинает колыхать оркестр, она овладевает им, вырастает, крепнет. Крысолов со своими железными крысами поднимается из-за холма... Это движется война. Она торжествует в литаврах и барабанах, воплем боли и отчаяния отвечают скрипки. И вам, стиснувшему пальцами дубовые перила, кажется: неужели, неужели всё уже смято и растерзано? В оркестре — смятение, хаос. Нет, человек сильнее стихии!.. Гармония скрипок и человеческие голоса фаготов могущественнее грохота ослиной кожи, натянутой на барабаны. Отчаянным биением сердца вы помогаете торжеству гармонии. И скрипки гармонизируют хаос войны, заставляют замолкнуть её пещерный рёв. Проклятого крысолова больше нет, он унесëн в чёрную пропасть... Но нет и возврата к безбурному счастьицу. Перед умудрëнным в страданиях взором человека — пройденный путь, где он ищет оправдания жизни».
Клянëмся победить и, мужество утроив,
На море, на земле и в небе бить врагов.
Нам приказал нарком, и встал народ героев,
И станут наши дни легендою веков.
Дмитрий Шостакович говорил о том времени: «Была война, и я должен был быть вместе с народом... В то время взял на себя обязанности пожарного. Нëс службу на крыше, а между налётами, в интервалах, писал партитуру. Работал я и в ночное, и в дневное время. Били зенитки и падали бомбы, я всë-таки не прекращал писать... Не знаю, как сложится судьба этой вещи. Досужие критики, наверное, упрекнут меня в том, что я подражаю «Болеро» Равеля. Пусть упрекают, а я так слышу войну...»
Дар провидца помог Дмитрию Шостаковичу воочию узреть крысолова. Посмотрите вокруг — сам крысолов сгинул, но проклятое его отродье по-прежнему живо, с ним и ведёт борьбу человечество.
Победа наша предрешена.
Так было и так будет.
Мы же всегда должны помнить о самом долгом дне нашей истории — о 22 июня 1941 года. Горькое лекарство чаще прочих приносит с собой исцеление. Да не будет дано повториться впредь ни одной из безумных затей ни одного из крысоловов.
Наше дело правое.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.